Павел Золотарев
ВОЗМОЖНЫЙ ОБЛИК “НОВЫХ РАМОК” СТРАТЕГИЧЕСКИХ ОТНОШЕНИЙ РОССИИ И США

Трагические события сентября 2001года и международная антитеррористическая операция на некоторое время отодвинули на второй план ту проблематику, которая была главенствующей между Россией и США после прихода администрации Буша - СНВ и ПРО. Жизнь заставила повернуться лицом к реальной угрозе, а не надуманной. Но произошло то, что и предсказывали ряд аналитиков. Эмоциональный фон вокруг, так называемой, борьбы с международным терроризмом, не способствовал принятию взвешенных решений. Наоборот, на его фоне и было принято решение о выходе из Договора по ПРО 1972 года.

Сам факт начала весной 2001 года совместных консультаций между Россией и США по вопросам стратегической ПРО, сразу оценивался в России положительно, но трезво, без преувеличения их роли. Каждая из сторон имела свое мнение, но далеко не каждая из них была готова выслушать мнение своего оппонента. Не в традициях США прислушиваться к чужому мнению, тем более с позиций доминирующей мировой державы. К мнению России не прислушались в период дискуссий по расширению НАТО. Точно также игнорировали мнение России при решении проблем на Балканах. Не слышали до 11 сентября с.г. и наших призывов о совместной борьбе с международным терроризмом, борьбе, которую Россия ведет уже несколько лет в Чечне. Политика двойных стандартов, фактическое попустительство сепаратизму и национализму, тесно переплетенных с исламским экстремизмом, уже заложило основу под длительный период нестабильности на Балканах. В России складывается все более устойчивое представление, что ситуация на Балканах, как и в ряде других “горячих точках” – результат использования странами Запада, в первую очередь США, механизма управления кризисами в своих национальных и корпоративных интересах. Одновременно, создается впечатление, что развитие сотрудничества с Россией в военно-политической сфере, осуществляется, главным образом, для сглаживания отрицательной реакции на действия Запада со стороны России, а также, как инструмент влияния на процесс формирования ее внутренней и внешней политики.

На первый взгляд, события в Европе, в Афганистане и проблемы ПРО, СНВ – весьма отдаленные вещи. Но это не так. Они лишь часть всей системы взаимоотношений между Россией и США, и ее нельзя выхватывать из общего контекста. Если говорить о системе стратегических взаимоотношений России и США, то в современных условиях она должна охватывать проблемы безопасности в широком толковании этого термина, как это и принято во внутренней политике абсолютного большинства стран, а не ограничиваться только проблемой военной безопасности, в том числе, проблемой стратегических наступательных и оборонительных вооружений. Сама жизнь уже выдвинула на первый план ряд глобальных, общих для нас проблем. В первую очередь, к ним можно отнести:

Во-первых. Проблему сохранения окружающей среды обитания. Мы уже в плотную приблизились к той критической черте, за которой не человек будет покорять природу, а природа человека, ставя на грань выживания все человечество. За этой проблемой стоит масса конкретных задач, требующих объединения усилий по их решению. Это и поиск новых источников энергии, и энергосберегающих технологий, природовосстановительных технологий, и множество других. Данная проблема носит долговременный характер, но по важности, несмотря на наличие других, более актуальных на текущий момент проблем, должна быть на первом месте.
Во-вторых. Проявление последствий глобализации в криминальной сфере, которые в сочетании с другими факторами (сепаратизм, национализм и т.д.), привели к качественному скачку международного терроризма.
В-третьих. Системный кризис, вызванный нарушением баланса сил на глобальном уровне и неизбежно приводящий к нестабильности, как на региональном, так и на глобальном уровне. Ни однополярный, ни многополярный мир стабильными быть не могут в принципе, стабильной может быть только двухполюсная система. Изменение миропорядка процесс длительный, зависящий от объективных факторов, поэтому максимально возможная нейтрализация отрицательных последствий нестабильного состояния должна быть предметом общих усилий ведущих стран мира.

Эти и ряд других проблем должны быть в числе первоочередных для России и США, а не проблема ядерных вооружений наших двух стран. Наследный груз холодной войны - стратегические ядерные вооружения – важная проблема, но это проблема, доставшаяся в наследство из ушедшей эпохи, с ней можно жить и дальше, если минимизировать ее отрицательное влияние.

Что касается ПРО, то это вообще искусственная проблема, не имеющая никакого отношения к реальным внешним угрозам, а в большей степени порожденная проблемами внутренней политики США. Сентябрьские события лишь подтвердили тот факт, что угрозу для США представляют отнюдь не отдельные государства. Даже если это так называемые государства “изгои”. Для реализации ядерной угрозы вовсе необязательно иметь баллистические ракеты, способные достичь территории США.

Тем не менее, аргументы России по проблеме ПРО не были услышаны. Решение принято. Решение ошибочное. Теперь важно не ответить на ошибку ошибкой, трезво оценить возможные отрицательные последствия принятого решения и наметить пути их нейтрализации.

Для более глубокого осознания сути вопросов, складывающуюся ситуацию предпочтительно оценивать в двух сферах – политической и собственно военной. Политическая и военная сфера тесно между собой взаимосвязаны. Несомненно, что политическая сфера для военной является определяющей, но и военная сфера влияет на возможность принятия тех или иных политических решений.

В конечном счете, в перспективе, ни НАТО, ни национальная система ПРО США реальной угрозы для России представлять не будут. Угрозу стабильности и безопасности представляют преждевременные решения. В политической сфере это те решения, которые опережают развитие отношений в военной сфере, а в военной сфере – те решения, которые опережают развитие отношений в политической сфере.

Так, например, процесс трансформации НАТО идет, это реальность, которую нельзя не замечать. Но это достаточно длительный процесс. НАТО трансформируется и приобретает возможность реакции на современные вызовы европейской безопасности, но и не отказывается от функций коллективной обороны. Меняются возможности в области коллективной обороны, сокращаются ненужные расходы, оптимизируется структура, но функция остается. Россия, в рамках развития сотрудничества с НАТО, никакого отношения к решению Североатлантическим альянсом задач коллективной обороны не имеет, и иметь не будет, ибо в этом нет необходимости. Это задача вчерашнего дня, если, конечно, не возникнут новые разделительные линии между Востоком и Западом. Но и к принятию, и выполнению Североатлантическим альянсом решений в области европейской безопасности Россия тоже остается допущенной на “птичьих” правах. Получается, что с одной стороны отстают процессы трансформации военной компоненты НАТО, а с другой стороны, форсируются политические решения по расширению альянса, по повышению его роли в решении вопросов европейской безопасности, но без обеспечения равноправного участия в их выработке России. В этих условиях расширение НАТО не может не вызывать негативной реакции со стороны России. До тех пор пока Россия остается неравноправной, фактически отстраненной от принятия важнейших решений в области европейской безопасности, а инфраструктура НАТО, как оборонительного союза приближается к ее границам, иначе быть и не может. Последние предложения британского премьера и генерального секретаря НАТО в адрес России звучат заманчиво. Если еще странами Запада будет проявлена мудрость и приостановлены на некоторое время разговоры о расширении НАТО, то мы стоим перед неплохой перспективой развития отношений России и Запада.

Вопрос только в том, какую позицию займут США. Их роль в развитии ситуации в Европе остается решающей. Если опять будет продемонстрировано полное пренебрежение к мнению России, то это будет еще одним подтверждением того, что США возвращаются к той позиции, которая четко обозначилась перед сентябрьскими событиями. Суть их - Россия уже не та страна с интересами которой есть необходимость считаться. В этом случае, последние предложения по участию России в принятии решений, фактически будут направлены на нейтрализацию реакции России на предстоящую вторую волну расширения НАТО.

Решение США по выходу из Договора по ПРО столь же, если не в большей степени, несвоевременны и вредны, как и решения по расширению НАТО.

Можно только приветствовать заявления президента США о том, что Россия и США теперь не враги, так же как и высказывания о необходимости создания “новых рамок” стратегических отношений между Соединенными Штатами и Россией. Верно и его утверждение о том, что эти “новые рамки” стратегических отношений должны опираться на предпосылку о нецелесообразности опоры на концепцию сдерживания времен холодной войны, предусматривающую взаимное гарантированное уничтожение.

С этим трудно не согласиться.

Противоречия между нашими государствами были, есть и будут. У нас нет и можно смело утверждать, что, и не будет союзнических отношений с США. Соответственно и в ядерной сфере у нас не будет отношений, аналогичных отношениям между США, Великобританией и Францией. Ядерное планирование по-прежнему будет предусматривать поражение российским ядерным потенциалом объектов на территории США и американским – на территории России. Однако в новых условиях, нет, и не может быть политических предпосылок, требующих опоры на ядерные аргументы.

В тоже время стратегические ядерные силы России и США продолжают оставаться в том же состоянии, что и в годы “холодной войны”, обеспечивая взаимное ядерное сдерживание. Это то наследство из прошлого, с которым мы будем жить еще достаточно долго.

В период “холодной войны” ядерный потенциал в глобальном противостоянии играл одну из главенствующих ролей. В тоже время, принадлежность к одному из полюсов давала определенные гарантии безопасности другим государствам и сдерживало их стремление к обладанию ядерным оружием.

Сейчас ситуация изменилась. На региональном уровне роль ядерного оружия возросла. Для некоторых государств обладание ядерным оружием стало важным фактором в борьбе за лидерство в регионе. Для других государств обладание ядерным оружием служит средством поднятия своей политической значимости, демонстрацией своей независимости от государства, претендующего на мировое лидерство, гарантией против акций, подобных той, которая была проведена НАТО против Югославии. Все эти и ряд других факторов послужили причиной наметившегося кризиса всего режима нераспространения и, в том числе, нераспространения ядерного оружия.

В этих условиях, отказ двух ведущих ядерных держав от рассмотрения ядерного оружия в качестве главного фактора обеспечения военной безопасности, несомненно имел бы большую политическую значимость.

Что же реально предлагается США? Официальная позиция еще находится на стадии выработки, но насколько можно судить по словам президента США и представителей его администрации, роль сдерживания посредством стратегического возмездия предлагается сохранить, но поддержание боеготовых ядерных арсеналов будет сопровождаться их резким сокращением и снижением боеготовности стратегических сил. Естественно, что при этом “новые рамки” стратегических отношений предусматривают развертывание противоракетной обороны. Ради нее и вся риторика о новых рамках стратегических отношений.

Таким образом, получается, что без изменения остается главное - ядерное сдерживание, опирающееся на возможность взаимного уничтожения. Следовательно, без изменения остаются и основы логики обоснования потенциала ядерного сдерживания.

Сокращение ядерных арсеналов, как известно, будет происходить в любом случае и в значительных масштабах. С той лишь особенностью, что США стремятся их проводить с сохранением возвратного потенциала своих СНС.

Что касается возможного понижения боевой готовности стратегических ядерных сил, то это уже чисто военный аспект. Он должен рассматриваться не столько с позиций политической целесообразности, сколько с учетом того, что ядерное оружие в доктринальных документах рассматривается именно как оружие, а не как политическое средство сдерживания. Это вполне закономерно, потому, что ядерное оружие может быть средством политического сдерживания только в том случае, если военные к нему будут относится именно, как к оружию.

Понижение боевой готовности, для авиационных и морских носителей - задача вполне решаемая. Иное дело с наземными комплексами. Они создавались с учетом необходимости несения боевого дежурства в постоянной боевой готовности. Это основной потенциал, предназначенный для проведения ответных действий, в первую очередь, в форме ответно-встречного удара. Понижение их боевой готовности, как правило, связано с отступлением от штатных технологических режимов что, в свою очередь, ведет к ухудшению контроля состояния носителей и, в том числе, установленных на них боевых зарядов. В еще меньшей степени будет обеспечиваться контроль состояния боевых зарядов при понижении боевой готовности за счет их снятия с носителей и отдельного хранения в специальных хранилищах.

В принципе, нельзя исключать возможность понижения боевой готовности наземной компоненты стратегических ядерных сил, но необходимо учитывать и некоторые чисто психологические моменты.

Так, например, во времена “холодной войны” учитывалась возможность нанесения внезапного ядерного удара из состояния мирного времени. Понятно, что вероятность такого развития событий была бесконечно мала. Трудно представить себе ситуацию, когда без периода политической напряженности может быть принято решение на уничтожение ядерного потенциала и системы управления противоборствующей стороны путем нанесения внезапного ядерного удара. Тем более, что его эффективность была сомнительна, в том числе из-за высокой боевой готовности наземной компоненты стратегических ядерных сил.

В нынешних условиях, подобный сценарий можно не учитывать, но только политикам, а не военным. С политической точки зрения, если теоретически и предположить возможность обострения политической ситуации до уровня, требующего опоры на ядерное сдерживание, то ему будет предшествовать достаточно длительный период, в течение которого могут быть предприняты все необходимые меры по повышению боевой готовности стратегических ядерных сил. Но военные так рассуждать не должны. Они обязаны обеспечить выполнение боевых задач в любых условиях обстановки.

Необходимо учитывать, что при значительных сокращениях количества стратегических носителей, возможность эффективных ответных действий становится проблематичной. Потенциал средств, который может быть использован для нанесения ядерного удара с минимальным подлетным временем, становится вполне соизмеримым с количеством наземных ракетных комплексов и пунктов управления центрального уровня. Для этого достаточно будет одной ПЛАРБ в акваториях мирового океана, из которых обеспечивается минимальное подлетное время до этих объектов. Понижение боевой готовности стратегических носителей, в случае нанесения внезапного ядерного удара, в еще большей степени снизит эффективность ответных действий, тем более, если учесть возможность удара с привлечением крылатых ракет морского базирования в ядерном оснащении.

Таким образом, получается, что само по себе понижение боевой готовности никак не может привести к “новым рамкам” стратегических отношений.

Более того, в этом случае США получают очередные односторонние преимущества. Так, например, США обладают мощной, складывавшейся в течение нескольких десятилетий, системой обнаружения и слежения за подводными лодками. Создать адекватную угрозу США (возможность удара с акватории близлежащих морей с минимальным подлетным временем) практически нереально.

Создание национальной системы ПРО даст дополнительные преимущества США. Если речь вести об ответных действиях в форме ответно-встречного удара, то в этом случае ни одна система ПРО не даст надежной защиты, во всяком случае в обозримой перспективе. Если же речь идет о глубоком ответном ударе, т.е. когда он проводится после ядерного воздействия, то, с одной стороны, низка вероятность доведения приказов до носителей, а с другой - количество выживших ядерных носителей вполне может быть сопоставимо с эффективностью действия системы ПРО.

В итоге получается, что по своей сути, “новые рамки” стратегических отношений, так, как это просматривается на сегодняшний день, предполагают получение односторонних военных преимуществ в области стратегических ядерных вооружений с которыми Россия должна согласится из-за того, что мы не враги.

Ясно, что российские военные с этим не могут и не должны соглашаться. Что касается политиков, то и с их стороны согласие не целесообразно. Для политиков ядерный потенциал играет, прежде всего, политическое значение. Не имея достаточной опоры на военную мощь трудно решать и внешнеполитические задачи. Не тот фон.

Анализируя суть идей, высказываемых в полуофициальной форме американской стороной, нельзя не упомянуть идей об отказе от договорной формы отношений между нашими государствами в области стратегических ядерных вооружений. Если рассматривать эти идеи только в контексте наших двухсторонних отношений, то они имеют право на жизнь, хотя детальный анализ и показывает, что отрицательных последствий от такого шага больше, чем положительных. В принципе, отрицательные последствия могут быть, в той или иной степени, компенсированы за счет определенных мер. Однако этот путь, скорее всего, ошибочен. Суть даже не в том, что в этом случае США будут иметь стратегических вооружений столько, сколько захотят, а Россия столько, сколько сможет. Суть в том, что проблему двухсторонних отношений США и России в сфере стратегических ядерных вооружений нельзя рассматривать только в рамках двухсторонних отношений. Их характер непосредственно оказывает влияние на весь процесс противодействия распространению оружия массового уничтожения. Режимы контроля за вооружениями и нераспространения и без того находятся в кризисном состоянии. Отказ от опоры на систему договоров отнюдь не послужит положительным примером, а скорее развяжет руки ядерным и пороговым государствам.

Возникает вопрос. Возможны ли вообще “новые рамки” стратегических отношений в области стратегических наступательных и оборонительных вооружений? А если возможны, то в чем должна быть их суть?

Для ответа на поставленные вопросы, прежде всего, необходимо определится с той целью, которая должна достигаться за счет установления “новых рамок” стратегических отношений. Договора, меры доверия, транспарентность – не могут быть самоцелью.

По всей видимости “новые рамки” стратегических отношений в области ядерных вооружений должны быть нацелены на разрешение того противоречия, которое проявилось к настоящему времени достаточно четко. А именно, противоречие между новым уровнем политических взаимоотношений между Востоком и Западом, не требующим опоры на мощь ядерных арсеналов, т.е. на взаимное ядерное сдерживание и необходимостью сохранять эти арсеналы, планировать их применение друг против друга и поддерживать в боеготовом состоянии, т.е. необходимостью сохранения технической возможности взаимного ядерного сдерживания.

Это как раз тот случай, когда собственно военные факторы становятся превалирующими по отношению к политическим.

Почему это противоречие необходимо разрешать? Может быть, с ним можно спокойно жить и дальше? Может быть, достаточно понимания того факта, что мы не враги? К сожалению нет. Само по себе состояние взаимного ядерного сдерживания таит в себе угрозу непреднамеренного развязывания ядерной войны. В том числе, и в результате провокационных действий какого то иного государства. И если уж рассматривать возможность появления средств доставки ядерного оружия у так называемых стран “изгоев”, то в первую очередь необходимо учитывать возможность его применения в провокационных целях, а не в интересах нанесения ядерного удара по США, России или другой ядерной державе.

“Новые рамки” стратегических отношений в области ядерных вооружений возможны и необходимы. “Новые рамки” стратегических отношений должны способствовать разрешению противоречия между необходимостью сохранения технической возможности взаимного ядерного сдерживания и отсутствием политической в этом целесообразности. Поставленную цель можно достичь в том случае, если при неизменном, по существу, состоянии стратегических ядерных систем будет обеспечена уверенность каждой из сторон в невозможности непреднамеренного применения ядерного оружия (в результате провокационных действий других стран) , или преднамеренного внезапного нападения с обеспечением безусловного преимущества нападающей стороны.

Такой уверенности, и соответственно, поставленную цель, можно достичь при решении следующих основных задач:

1. Информирования сторон о принципах обеспечения ядерного сдерживания, формах и способах применения ядерного оружия и основных принципов ядерного планирования.
2. Обмена информацией о ядерном потенциале других государств, оценками процесса распространении ядерного оружия и средств доставки, оценками возможностей по созданию ядерной угрозы каждой из сторон со стороны других стран.
3. Взаимного информирования сторон о составе и перспективах развития группировки стратегических ядерных сил, а также о возможном подлетном времени, прежде всего минимально возможном.
4. Полного и заблаговременного информирования сторон о предстоящих пусках ракет, возможности своевременного обнаружения, независимо от районов, пусков ракет и обмена в реальном масштабе времени всей полнотой информации об обнаруженных пусках и возможной государственной принадлежности носителей.
5. Взаимном информировании о возможном нахождении носителей ядерного оружия в районах, из которых обеспечивается минимальное подлетное время.
6. Взаимном информировании о переводе стратегических ядерных сил в повышенные степени готовности, в том числе о развертывании и приведении в готовность резервных систем управления стратегическими ядерными силами.

Таким образом, получается, что поставленная цель может быть достигнута за счет определенных мероприятий в информационной сфере. Их можно классифицировать как специальный комплекс мер доверия в сфере ядерных вооружений. В этом комплексе мер доверия могут войти и мероприятия по снижению боевой готовности, но лишь составной, а не основной частью. Количественные параметры ядерных вооружений отходят на второй план. Однако их роль умалять нельзя. Если одна из сторон имеет существенные преимущества по тем или иным количественным и качественным параметрам стратегических наступательных сил, то они должны компенсироваться соответствующими мерами в информационной сфере.

С достаточной степенью условности, меры доверия можно разделить на две сферы – политическую ( пункты 1 и 2) и собственно военную (пункты 3—6).

В политической сфере меры доверия должны быть симметричными. Их цель, по всей видимости, должна состоять в обеспечении такого уровня транспорентности в отношении ядерной политики каждого из государств, который компенсировал бы отсутствие союзнических отношений, давал бы полную ясность о взглядах каждой из сторон на принципы обеспечения ядерного сдерживания, условия, формы и способы применения ядерного оружия.

По всей видимости, комплекс мер доверия в этой области должен предусматривать не только обмен официальными документами, раскрывающими суть ядерной политики каждой из сторон, но и проведение периодических взаимных консультаций экспертов. Причем экспертов как официального, так и не официального ранга, что позволит не только обеспечить ясность в вопросах ядерной политики у каждой из сторон, но и параллельно влиять на формирование объективного общественного мнения по этим вопросам. Не секрет, что зачастую общественное мнение формируется не столько с точки зрения разъяснения реальной ситуации, сколько с позиций предвыборный борьбы политиков, межпартийных противоречий, сиюминутных, зачастую коньюктурных интересов государственных чиновников и интересов финансово-промышленных групп.

В комплекс мер доверия должен входить и взаимный обмен, проведение взаимных консультаций, обмен результатами анализа процесса распространения ядерного оружия и его носителей. Необходима совместная оценка угроз в ядерной сфере каждой из сторон от других стран. В этом случае будут обоснованы и понятны те меры, которые планирует предпринимать каждая из сторон для обеспечения своей безопасности, в значительной степени может быть снята взаимная настороженность и недоверие. В ряде случаев меры противодействия возникающим угрозам могут быть и совместными.

В военной сфере меры доверия должны быть ассимметричными. Симметричными они не могут быть в силу ассиметричности самой структуры стратегических ядерных сил и наличия у сторон в той или иной области существенных преимуществ. В ряде случаев это могут быть даже меры, выполняемые одной из сторон, т.е. односторонними.

По пункту 3, что касается задачи взаимного информирования сторон о составе и перспективах развития группировки стратегических ядерных сил, то основное внимание должно быть сосредоточено на тех параметрах, которые влияют на возможность проведения упреждающего удара по объектам стратегических ядерных сил сторон. Например, это может быть информация о разрабатываемых или имеющихся в наличии и размещенных на носителях ядерных боеприпасов, предназначенных для поражения высокозащищенных объектов (пунктов управления, шахтных пусковых установок), иных типов ядерных боеприпасов, предназначенных для поражения элементов системы управления. Это может быть и информация о том, на каких носителях предполагается установить или установлены подобного типа боеприпасы (на шахтных пусковых установках, на ПЛАРБ, крылатых ракетах и т.д.).

Таким образом, получается, что объем информации для взаимообмена будет зависеть от степени наличия у той или другой стороны, упомянутых ранее средств. Если одна из сторон не обладает такими средствами, то другая сторона должна ее исчерпывающе информировать о своих возможностях. Т.е. обмен информацией может носить ассиметричный характер.

Реализация комплекса мер доверия в части количественных и качественных параметров стратегических ядерных вооружений, в ходе перехода к “новым рамкам” стратегических отношений, создаст более благоприятную основу для дальнейшего развития договорной базы по сокращению стратегических наступательных вооружений. При переходе к “новым рамкам” стратегических отношений подход к расхождению по количественным и качественным параметрам будет менее критичен. Чрезмерная длительность процедур подготовки договоров по СНВ один из аргументов противников их дальнейшей подготовки. При “новых рамках” стратегических отношений эти опасения могут оказаться напрасными, хотя и длительные переговоры вовсе не такой уж большой недостаток. В конечном счете, это один из форматов продолжения диалога и выработки решений по данной проблеме.

Что касается обмена информацией о возможном подлетном времени боевых блоков. Эта информация, когда она базируется не только расчетных оценках, а является достоверной и документальной, необходима для того, чтобы создать условия для спокойных и взвешенных действий в критической ситуации, при поступлении той или иной информации от систем предупреждения о ракетном нападении. Но главное – наличие информации о минимально возможном подлетном времени.

По пункту 4, что касается обмена информацией от систем раннего предупреждения о ядерном нападении можно было бы вести речь о симметричности информационного обмена, но и здесь симметрия невозможна в силу разных технических возможностей систем.

Российская система раннего предупреждения в последние годы стала хуже по своим возможностям из-за недостатка в финансирования, а также из-за ликвидации части объектов на территории других государств, ранее, входивших в состав СССР.

В тоже время, обе стороны в равной степени заинтересованы, чтобы каждая из них обладала всей полнотой информации (если, конечно, не вынашивать замысла упреждающего удара). Поэтому, применительно к системам предупреждения о ракетном нападении, важнее вести речь не столько об обмене информацией, сколько об объединении возможностей двух систем для получения более полной и достоверной информации, а также о согласованном развитии этих систем для расширения их возможностей с минимальными затратами. В значительной степени решение этих задач уже предусматривается Совместным Меморандумом о создании в Москве единого центра предупреждения о ракетном нападении. Создание такого центра один из первых и весьма весомых шагов в развитии мер доверия в ядерной сфере и в формировании “новых рамок” стратегических отношений.

Дальнейшее согласованное развитие возможностей систем предупреждения о ракетном нападении, в условиях обозначившегося кризиса процесса нераспространения ядерного оружия, просто необходимо. Взаимными усилиями информационные возможности данных систем в совокупности должны обеспечить контроль всех территорий, на которых может появится ядерное оружие со средствами доставки и акватории морей и океанов, где могут появится ядерные средства морского базирования. Система и совместный центр – отнюдь не должны ограничиваться участием только двух стран, России и США. К процессу расширения возможностей системы и к числу получателей информации должны иметь возможность присоединится и другие страны. С одной стороны, это позволит ядерным государствам более уверенно ощущать себя в возможных критических ситуациях, а с другой стороны, те ядерные государства, которые имеют ядерное оружие на ракетных носителях и не присоединились к этой системе, будут ощущать себя под пристальным вниманием. Это может их удержать от возможных безрассудных действий. Кроме того, создание подобной системы позволит в информационном плане подготовится к той угрозе, которой так опасаются США. Речь идет об угрозе от так называемых стран “изгоев”. Полезным будет то, что еще на этапе ее создания потребуется оценка реальных угроз. Это необходимо для организации контроля средствами обнаружения системы всех ракетоопасных районов и направлений. Если потенциальные угрозы будут выявлены, то за этим должны последовать практические шаги по техническому развитию системы. Если же таких угроз не будет выявлено, то это убережет не только от излишних материальных затрат по развитию систем предупреждения о ракетном нападении, но и может способствовать принятию разумных решений в отношении создания систем противоракетной обороны.

В целом же, подобное совместное развитие систем предупреждения о ракетном нападении может послужить первым весомым шагом к подключению к мерам доверия в ядерной сфере других ядерных и околоядерных государств.

По пункту 5, что касается взаимного информирования о возможном нахождении ядерных носителей в районах, из которых обеспечивается пуск ракет с минимальным подлетным временем, то речь может вестись, прежде всего, о морских носителях. Этот пункт наиболее сложен в реализации не только потому, что потребует большей открытости, прежде всего, со стороны США. Как показал прошедший опыт, все, что касается вопросов морской компоненты стратегических наступательных сил США, воспринимается крайне болезненно. Так, актуальнейшая проблема предотвращения столкновения подводных лодок США и России, требующая определенной, весьма незначительной открытости и взаимодействия, наталкивается со стороны США на упорное и молчаливое противоборство. В ход пускаются самые различные аргументы, вплоть до недопустимости ограничений свободного мореходства. В результате, проблема, связанная с угрозой катастрофы глобального масштаба, остается нерешенной.

Морская компонента стратегических ядерных сил США развита значительно сильней, чем российская. Кроме того, США обладают значительно большими возможностями по обеспечению боевой устойчивостью своих ПЛАРБ и, одновременно, развитой системой обнаружения и борьбы с подводными лодками других стран. Нелишне будет напомнить, что США обладают существенным потенциалом крылатых ракет морского базирования, в том числе в ядерным оснащении. Все эти качества как раз и позволяют США, в случае необходимости, подготовить и нанести такой упреждающий удар по объектам СЯС, на который организация ответных действий крайне затруднительна, а в форме ответно-встречного удара просто маловероятна. Если при этом еще учесть ограниченные возможности российской системы раннего предупреждения о ракетном нападении по обнаружению стартов ракет из акваторий мирового океана, то правильней будет назвать такую возможность невероятной.

Что касается российской стороны, то она не имеет возможностей по созданию аналогичной угрозы. Американские средства обнаружения подводных лодок вряд ли позволят скрытно выйти в те районы мирового океана, из которых может быть обеспечен пуск ракет с достаточно малым подлетным временем. Для обеспечения выполнения боевых задач, живучесть БРПЛ должна быть достаточно высокой. Однако, при том высоком уровне развития средств противолодочной борьбы, который достигнут в США, и при том состояние сил общего назначения российского ВМФ, до которого мы опустились и не скоро подымимся, во всяком случае, в обозримой перспективе, шансов на обеспечение необходимой боевой устойчивости БРПЛ, практически нет.

Если бы возможности России и США по созданию угрозы ядерного удара с минимальным подлетным временем были равными, то содержание и объем информации взаимообмена мог бы быть тоже равнозначным. Но коль скоро это не так, то взаимообмен не может быть равнозначным. С американской стороны он должен быть в большем объеме. Конкретная содержательная часть предоставляемой информации требует более детальной проработки. Но некоторые соображения можно обозначить. Так, например, это может быть информация уведомления о том, что ПЛАРБ (БРПЛ СН) будут в определенном временном интервале находится в том или ином районе, или районах из которых возможен пуск с малым подлетным временем. Либо это может быть информация без указания этих районов. Возможен и иной вариант. Информирование о том, что ПЛАРБ (БРПЛ СН) не будут находится в районах базирования. В конечном итоге, не исключен вариант последовательного перехода от наиболее простого (последнего) к более сложным вариантам по мере развития всего комплекса мер доверия.

Следует, также, отметить, что к этой части комплекса мер доверия требуется в дальнейшем подключение и других ядерных государств, являющихся союзниками США. Имеются ввиду Франция и Великобритания. Их ядерный потенциал в рамках союзнических обязательств также может быть использован для создания угрозы ядерного удара с малым подлетным временем. Причем эта угроза создается не за счет выхода в нетрадиционные районы несения боевой службы, а из районов обычного дежурства.

На обмен информацией о районах нахождения ПЛАРБ (БРПЛ СН) психологически решится далеко не просто, но если вести речь о “новых рамках” стратегических отношений, то этот вопрос решать необходимо. У него есть и другой аспект. Теоретически нельзя исключать возможность выхода в определенные акватории подводных лодок с ядерными ракетами других государств и проведения пусков, способных спровоцировать на трудно предсказуемые действия либо Россию, либо США. Знание о наличии или отсутствии в этих районах ПЛАРБ или БРПЛ СН наших государств и союзников в значительной степени гарантирует от возможных нежелательных последствий при проведении пусков ракет другими государствами.

По пункту 6, что касается обмена информацией о состоянии резервных систем управления, то необходимость такого взаимообмена обусловлена следующим. Развертывание резервной системы управления или ее элементов, прежде всего, свидетельствует о готовности к проведению ответных действий в форме ответного удара. Однако, это развертывание может проводится и в рамках подготовки внезапного обезоруживающего (обезглавливающего удара) ограниченным составом стратегических ядерных сил. Массированный удар будет катастрофичен для всех. Ограниченный удар в случае дезорганизации ответных действий может не привести к катастрофическим последствиям. Однако, если не удастся дезорганизовать ответные действия, то развертывание резервной системы управления повышает возможность применения оставшегося состава стратегических ядерных сил после ответных действий. Поэтому обмен информацией о состоянии резервной системы управления необходим.

Вопрос об организации взаимообмена информацией о состоянии резервных систем управления должен решаться с меньшими сложностями. Дело в том, что после окончания “холодной войны” и США и Россия предприняли ряд шагов одностороннего характера по организации использования элементов резервных систем управления в мирное время. Эти шаги были продиктованы в первую очередь экономическими соображениями. Так, например, в современных условиях вполне можно было отказаться от дорогостоящих мероприятий по организации дежурства в воздухе воздушных пунктов управления и самолетов-ретрансляторов, предназначенных для доведения приказов до носителей в чрезвычайной ситуации. Вводя в действие комплекс мер доверия вполне можно предусмотреть официальное закрепление ограничений на развертывание элементов резервных систем управления в мирное время и взаимное информирование об их развертывании в случае проведения учений стратегических ядерных сил или иных мероприятий, связанных с необходимостью их полного или частичного развертывания.

Реализация перечисленных мероприятий по комплексу мер доверия действительно будет свидетельствовать о “новых рамках” стратегических отношений между Россией и США в сфере стратегических ядерных вооружений. Заявления о том, что мы не враги, будет подкреплено практическими шагами, позволяющими, одновременно, сохранить состояние взаимного ядерного сдерживания и снизить до минимума риски, связанные с пребыванием в этом состоянии.

Постепенное подключение других ядерных государств к комплексу мер доверия в ядерной сфере, должно позволить облегчить их последующее привлечение к договорному процессу по ограничению стратегических наступательных вооружений.

Даже если в итоге с теми или иными странами и не будут заключены договора о сокращении стратегических наступательных вооружений, то их присоединение к комплексу мер доверия может оказаться вполне достаточным.

Из всех основных моментов, озвученных президентом США в качестве составляющих “новых рамок” стратегических отношений, не рассмотренным остался главный - национальная система ПРО.

Как же совмещаются “новые рамки” стратегических отношений России и США с перспективой развертывания национальной системы ПРО?

Строго говоря, - никак. Они противоречат друг - другу. Более того, выход из Договора по ПРО 1972 года и создание национальной системы противоракетной обороны способны свести к нулю все то, что может быть достигнуто за счет принятия комплекса мер доверия в области стратегических ядерных вооружений. В отличии от прочих составляющих “новых рамок” стратегических отношений между Россией и США, национальная система ПРО не расширяет эти рамки, а сужает, что требует поиска компромиссных вариантов, способных в той или иной мере компенсировать отрицательные последствия от ее создания.

О каких компромиссных вариантах может идти речь?

Во многом это будет зависеть от облика системы национальной ПРО и ее боевых возможностей.

Если речь будет вестись о системе, позволяющей обеспечить защиту от ядерного удара ограниченного несколькими носителями (несопоставимого с потенциалом ответного удара) и без перспективы наращивания боевых возможностей системы, то это может быть вполне приемлемым вариантом. Эти возможности могут быть реализованы в рамках Договора по ПРО 1972 года.

Если же речь идет о системе, которая будет способна поражать количество объектов, близкое к потенциалу ответного удара и с высокой вероятностью, то при реализации всех ранее перечисленных мер доверия, нельзя исключать возможности нахождения какого то компромиссного варианта. Комплекс мер доверия позволит исключить возможность внезапного удара и, соответственно, обеспечит с высокой вероятностью проведение ответных действий в форме ответно-встречного удара. Даже если по ходу обострения обстановки будет осуществлен выход из мер доверия, все равно вероятность ответно-встречного удара будет достаточно весомой.

Если же речь идет о системе, способной поражать количество объектов сопоставимое с потенциалом ответных действий в форме ответно-встречного удара, то этот вариант будет неприемлемым.

В тоже время нельзя исключать, что дальнейшее развитие мер доверия, но уже с учетом возможного облика национальной ПРО, может привести к компромиссному решению.

Не имея представления о возможном облике национальной ПРО США, трудно, с достаточной конкретностью, рассуждать о возможных мерах доверия, но некоторые соображения принципиального характера высказать можно.

Во-первых, о цели этих мер доверия, но уже применительно к системе ПРО. Цель может быть одна из двух, в зависимости от построения и боевых возможностей системы ПРО. Одна цель - для того случая, когда национальная система ПРО не направлена и, в силу особенностей построения, не может быть направлена против российского ядерного потенциала. В этом случае цель мер доверия должна быть в предоставлении того объема информации, который достаточен для уверенности в том, система действительно не направлена против российского ядерного потенциала.

Другая цель – для того случая, когда национальная система ПРО, в принципе, исходя из технических особенностей построения, не может не быть направленной против российского ядерного потенциала. В этом случае цель мер доверия должна состоять в том, чтобы представляемая информация давала исчерпывающее представление о реальных возможностях системы по противодействию российскому ядерному потенциалу и о технических решениях, препятствующих наращиванию таких возможностей до неприемлемого уровня (уровня, сопоставимого с потенциалом ответно-встречного удара).

Как можно достичь этих целей?

Главное - знание возможностей информационной компоненты национальной ПРО. Если она в принципе, по построению не может быть использована для отслеживания траектории российских ракет и информационного обеспечения боевых средств по их уничтожению на всех участках траектории, то вся остальная информация о возможностях и количестве боевых средств ПРО не столь существенна. Этой информации вполне достаточно, чтобы спокойно относится к развертыванию национальной системы ПРО. Однако этот вариант невозможен. Всей полнотой информации о траекториях полета ракет должны обладать системы предупреждения о ракетном нападении. Ее может быть достаточно для задействования боевых средств системы ПРО, которые, вероятнее всего, будут иметь свои собственные подсистемы управления.

Поэтому, знания возможностей информационной компоненты системы ПРО, не достаточно. Необходима информация и о возможностях боевых средств ПРО. Их возможности могут быть разными в зависимости от того на каком участке траектории они должны быть способны поражать цели.

Так, например, если в составе системы ПРО будут средства космического базирования, то его возможности во многом будут определятся построением орбитальной группировки этих средств. В тоже время, необходимо учитывать возможность орбитального маневра. По крайней мере знать о том, что она есть и если есть, то за какое время могут быть средства космического эшелона переведены на орбиты, позволяющие поражать баллистические цели, стартующие с российской территории.

Если боевые средства будут морского или наземного базирования, то районы их дислокации или патрулирования будут позволять делать вывод о возможности использования против российских ракет. В тоже время, ряд наземных районов может быть таковым, что из него может быть обеспечено поражение баллистических целей, стартовавших не только с российской территории, но с территории другого государства или даже государств. Средства морского или воздушного базирования могут район патрулирования поменять достаточно оперативно.

Таким образом, получается, что построение системы национальной ПРО, которая не может не быть ненаправленной против России, скорее всего невозможно.

Поэтому, из двух ранее выделенных целей мер доверия применительно к системе противоракетной обороны, вероятней всего необходимо ориентироваться только на вторую - предоставление информации о боевых возможностях системы по противодействию российскому ядерному потенциалу и о технических решениях, препятствующих его наращиванию до неприемлемого уровня.

Столь детального и объемного предоставления информации можно было бы избежать, если бы система ПРО создавалась бы Россией и США совместно. Но, во-первых, этого США не предлагают. У них у самих предприятия жаждут оборонных заказов и рывок в новых технологиях делить с кем либо еще желания мало. А во-вторых, и слава богу, что не предлагают. У России на это нет средств, а если бы и были, то им можно было бы найти и более достойное применение. Прорыв в технологиях, необходим, но совершенно в иных сферах, чем сфера вооружений.

Если система национальной ПРО будет иметь боевые возможности на неприемлемом для России уровне, или не будет иметь ограничений на наращивание таких возможностей до неприемлемого для России уровня, то тогда СЯС России должна иметь либо более высокий количественный потолок, либо иметь оперативного наращивания количественного состава СЯС.

Однако в реальности, такую возможность предусматривают только США за счет возвратного потенциала, хотя Россия и не собирается создавать национальной системы ПРО.

Тем ни менее, компромиссный вариант вполне реален. Достаточно чтобы система национальной ПРО США имела боевые возможности ниже неприемлемого для России уровня (потенциал ответно-встречного удара) и чтобы не было технической возможности по наращиванию этого потенциала, Но это при условии соблюдения всего комплекса мер доверия, направленного на исключение возможности внезапного ядерного удара.

Достаточно ли будет соблюдения упомянутых мер доверия в сфере стратегических наступательных и оборонительных вооружений для утверждения того, что между Россией и США установились “новые рамки” стратегических отношений? Скорее всего, нет.

Как отмечалось ранее, “новые рамки” стратегических отношений между Россией и США должны охватывать все основные сферы безопасности, а не только военной безопасности и, тем более, не только сферу стратегических наступательных и оборонительных вооружений.

В первую очередь, выходя за пределы сферы стратегических наступательных и оборонительных вооружений, необходимо решить проблемы из сферы военной безопасности, унаследованные из прошлого века, из времен “холодной войны” и те, которые пришли в новом веке вместе с процессами глобализации.

Имеется в виду проблема расширения НАТО и проблема борьбы с транснациональными структурами международного терроризма.

Что касается проблемы расширения НАТО, то она может быть решена достаточно легко, при желании.

Достаточно решить два конкретных вопроса.

Первый. Требования к вооруженным силам новых членов НАТО должны предъявляться без учета участия в решении задачи коллективной обороны, либо при условии, что вооруженные силы каждой из стран способны будут решать задачи обороны только в коалиционном составе и для войн локального характера.

Второе. Поднять до равного с остальными права России в принятии решений по вопросам европейской безопасности. Естественно, кроме вопросов коллективной обороны.

Что касается борьбы с международным терроризмом, то сама жизнь заставила приоритеты реальной политики расставить в большем соответствии с реальными угрозами. Жаль только, что для этого потребовалась трагедия большого масштаба

Причин для развития международного терроризма достаточно много. Но самые опасные формы его проявления опираются на идеологическую основу экстремистских направлений ислама. Только на его базе можно подготовить фанатиков, готовых совершить террористический акт ценой своей жизни.

Если стремится к уничтожению этих основных корней международного терроризма, то следует учитывать, что сделать этого силами спецслужб нельзя. Прежде всего необходимо выбить почву идеологическую. Для этого необходимо, в первую очередь, поддержать традиционный ислам. Поддержать его всеми возможными способами - и информационно, и материально, в том числе, там, где это необходимо, вооружением и военной техникой.

Кроме того, необходимо учитывать, что международный терроризм, как и иные транснациональные структуры, появляющиеся в процессе глобализации, отнюдь не всегда могут быть идентифицированы с каким либо государством. Это уже надгосударственные структуры. Поэтому и воздействие должно быть, в первую очередь, нацелено не на государства, а непосредственно на структуры организаций международного терроризма.

В заключение необходимо подчеркнуть следующее.

Весь перечисленный комплекс мер доверия в сфере стратегических наступательных и оборонительных вооружений ориентирован на худший вариант развития событий. Это когда процесс расширения НАТО продолжается, решения по выходу из Договора по ПРО и развертыванию национальной системы ПРО США приняты. Т.е., когда решения принимаются раньше, чем для этого возникают необходимые условия. Это тот вариант, при котором нет никаких подвижек в формировании “новых рамок” стратегических отношений во всем комплексе проблем безопасности в широком толковании этого термина.

Хотелось бы, чтобы реальный переход к “новым рамкам” стратегических отношений между Россией и США осуществлялся как результат продуманной, целенаправленной политики, а не как реакция на чрезвычайные ситуации, возникающие из-за не принятых вовремя решений.