Материалы семинара
гражданское общество и общественное развитие

Луис БАСЛЕ
МНОГООБРАЗНАЯ РОССИЯ

1. Россия одна или их несколько ? 

 Здесь следует отдать предпочтение множественному числу и сказать «России». Помимо того, что употребление этой грамматической категории связано с древней традицией (в эпоху самодержавия говорили о царе «всея Руси», а также о Великой, о Малой и о Белой Руси), употребление множественного числа вполне соответствует современному состоянию государства. Безусловно, многоликость, неопределенность, социальное неблагополучие и национальные проблемы не являются специфическими чертами одного лишь огромного российского империума (Kapuscinski 1994-1999). Однако следует признать, что в России эти факторы  очень ярко выражены, чтобы не сказать возведены в степень. Мы выделили бы здесь два основных критерия: геоэкономический и этнополитический.

1.1. Геоэкономические России

 В своем анализе мы будем обращаться к наблюдениям Экерта и Колосова (Eckert & Kolossov 1999). Если рассматривать российскую территорию одновременно с точки зрения географа, экономиста и историка, можно отметить очень большую «эластичность» этой территории от «России минимальной […] площадью приблизительно 510.000 км2, что равно площади Испании» до «России максимальной […], которая […] покрывает пространство в пятьдесят раз больше» (Eckert & Kolossov 1999, p.12). Именно это пространство Kapuscinski обозначает термином Империум (Kapuscinski 1994-1999). Эта бескрайняя территория полна контрастов и  особенностей, которые здесь не имеет смысла подчеркивать. Не имеет также смысла долго распространяться о региональных и местных различиях в доходах и уровне жизни. Вместе с Экертом и Колосовым будем придерживаться гипотезы географа Б.Родома (возможно русского?, данных не найдено), «согласно которой отныне существуют три России». В первую из них входят «все районы, находящиеся, по меньшей мере, в двух часах езды от международных аэропортов, то есть архипелаг крупных городских центров или зон, в которых расположены предприятия-экспортеры…, открытые внешнему миру… Их обитатели естественным образом осознают себя европейцами». Вторая Россия – это «Россия провинциальная, выживающая сама по себе, Россия малых и средних городов, которая тяжко страдает от безработицы и задержек с выплатами заработной платы и представляет собой мир без перспектив, с ограниченными возможностями и особым менталитетом населения ». И, наконец, третья Россия – это «Россия глубокой периферии, которая начинается в двух километрах от последних асфальтированных дорог и пребывает отрезанной от практически любой современной формы потребления… Эта маргинальная Россия занимает площадь почти десять миллионов квадратных километров…» (Eckert & Kolossov 1999, p.39-40). Безусловно, во всем этом нет ничего нового. Такое положение вещей является географической и исторической константой России. Однако после краха советского строя, в контексте глобализации экономики и экономики архипелагов, в контексте, тесно связанном с появлением и развитием новых средств  коммуникации и информации, эта константа приобретает особый характер.

 1.2. Перекройка экономической олигархии и ее последствия

 В подтверждение вышеупомянутого отметим, что крушение и развал административно-командной экономики вызвали перекройку экономической олигархии, которая сформировалась «в значительной степени из бывшей номенклатуры», преобразуя «свой прежний бюрократический капитал… в новый экономический капитал, или, что, точнее, в наличные деньги, причем темпы этого преобразования точно соответствовали темпам ликвидации госаппарата» (Sgard 1977, p.101). Такое положение не содействует зарождению экономических инициатив и росту продуктивности в сельском хозяйстве, промышленности, секторе услуг и, в частности, развитию сети малых и средних предприятий. В самом деле, поскольку «примитивное накопление капитала» является «в основном накоплением денежным», «производительная рациональность» пока даже не стоит на повестке дня» (Sgard 1977, p.102). Из этого, значительно упрощая, можно сделать заключение  о разрыве  между экономической олигархией и всем населением, которое страдает от этой ситуации, выдерживая ее благодаря извечному и ставшему притчей во языцех русскому терпению и выживая благодаря не менее легендарной русской находчивости и изворотливости. Все происходит таким образом, как будто в стране стремятся окончательно людей от проявления экономической инициативы и малого предпринимательства, в частности в сельском хозяйстве (Khaпroulline 2000). Что же касается экономической олигархии, то в ней, по мнению Владимира Шлапентоха (Shlapentokh 1998, p.9-34) следует различать четыре слоя.  Первый слой – это олигархия внутри олигархии. В него входят богатые «искатели ренты» ("rent seekers"), у которых имеются средства, чтобы  «покупать услуги на всех уровнях правительства (от президента до местных политиков), а также у преступных организаций». Речь идет о получении различного рода льгот и привилегий, таких как монопольные позиции в той или иной области рынка, субсидии, освобождения от уплаты налогов, льготные тарифы, лицензии, экспортные или импортные квоты и т.д. Эти более или менее тайные методы хорошо известны,  они издавна составляли часть социалистического фольклора т.н. «цветных рынков» ("coloured markets"). Второй слой – это слой организованной преступности, которая контролирует значительную часть экономики, предоставляя за деньги т.н. «крышу» и занимая заметное место во властных политических структурах. Затем следует руководящий слой, который предлагает и «продает» ренты и льготные права: входящие в этот слой являются поставщиками «искателей ренты» ("rent seekers"), но также очень часто заказчиками и поставщиками организованной преступности. И, наконец, либеральный слой, который, если верить опросам общественного мнения, поддерживается населением. В самом деле, согласно этим опросам большинство населения видимо не желает возврата к коммунизму с его отказом от фундаментальных политических и экономических свобод. Однако точка зрения Шлапентоха не вполне совпадает с мнением Марии Мендрас, которая считает, что «построение демократического строя не является приоритетом для русских» (Mendras, 1999). Недавние изменения в политической сфере подтверждают это утверждение, также как и непопулярность деятелей либерального толка, таких как, например, Чубайс. Действительно, способы действия последнего напоминают «одну из этих властных и грубых реформаторских фигур национальной истории», что и объясняет тот факт, что его «повсеместно ненавидят» (Eckert & Kolossov 1999, p.67). Сам Шлапентох признает, что «либеральный слой является самым хрупким из четырех, и что демократические институты являются очень непрочными и нестабильными, особенно в регионах» (Shlapentokh, p.18). Автор добавляет, что либералы находятся под перекрестным огнем своих врагов (Shlapentokh, p.19) по вполне русской традиции. Конечно, все четыре слоя разделены вполне проницаемыми границами; между слоями имеют место конфликты, характерны также конфликты и внутри рассматриваемых слоев, причем исход этих конфликтов зачастую неясен и сложно предсказуем. Это демонстрирует, насколько тесно здесь переплетаются вопросы экономики и политики.

  1.3. Этнополитический вопрос

 И вновь перед нами русская головоломка. В самом деле, для западноевропейца и, в частности, для француза России столь же непонятны, как, например, Балканы, но в еще большем масштабе. Даже образованный француз не в состоянии запомнить наименования и количество народностей и этнических групп, населяющих Российскую Федерацию. А различие между гражданством и национальностью и вовсе оскорбляет наши якобинские чувства или проще сказать наш национализм, культивирующий избыточность вслед за Шарлем де Голлем, заявившим в свое время : «Франция – это Франция !». Но и это еще не все. Попытайтесь объяснить жителю департаментов Эндр-э-Луар или Пюи-де-Дом тонкое различие между русским и российским (Eckert & Kolossov 1999, p.12-13), и он всерьез обеспокоится состоянием вашего психического здоровья. Парадоксы такого рода лишь усилились сначала с созданием, а потом и с развалом СССР. Перед нами страна, которая никогда не была государством-нацией, но которая всегда оставалась Империей. Перед нами страна, исторические границы которой весьма сложно очертить с точностью, какой бы критерий при этом не использовался. Перед нами страна, в которой в течение более 70 лет стирались из памяти любые имена собственные, чтобы основать некую общность без географического наименования, что, если верить Александру Солженицыну, отрицательно сказывалось на «русскости». Перед нами страна, в которой быть русским вовсе не означает быть гражданином Российской Федерации (поскольку значительное количество русских или русскоговорящих образуют довольно крупные национальные меньшинства в странах СНГ), но вполне может означать положение национального меньшинства, более или менее ощущающего свою ущербность на территории этой самой Федерации. Но и это еще не все. В связи с экспансией Империума, с образованием Советского Союза появилось много «потерянных душ», людей, которые  не могут определить свою этнополитическую принадлежность. Таков этот мужчина, родившийся в Баку «от отца армянина и матери азербайджанки и воспитанный в русскоязычном окружении». Какую национальность ему считать своей? Как пишут исследователи «среди этой путаницы он продолжает считать себя советским гражданином, гражданином исчезнувшей родины» (Eckert & Kolossov 1999, p.81). А вот еще один случай мужчины из Челябинска : «Его дед был русским, а бабка грузинкой. Их сын (то есть отец нашего мужчины) выбрал грузинскую национальность. Он женился на татарке. Их сын (наш мужчина) очень любил свою мать и поэтому считал себя татарином. Он женился на узбечке. Потом у них родился сын. Итак, какова национальность сына?» (Kapuscinski 1994-1999, p.142). Без комментариев!  Когда исчезает светлое будущее, даже если оно является не более, чем простой декорацией, люди испытывают глубочайшее разочарование и растерянность. Об этом ярко свидетельствуют полыхающие бывшая Югославия  и Чечня. Для того, чтобы построить будущее требуется тяжелая и болезненная работа памяти, как в случае с Францией, которая еще не покончила с демонами Виши и алжирской войны.

 2. Советское прошлое и российское настоящее

 Все прошлое России и в еще большей степени совсем недавнее советское прошлое не располагало к развитию гражданского общества, по крайней мере, это заключение справедливо с точки зрения канонов западноевропейской и, в особенности, англосаксонской политической философии. Как справедливо утверждал один из выступавших на настоящем коллоквиуме, из трех моделей общества, договорного, семейного и диктаторского российская, а затем и советская история всегда опасалась первой, отдавая в той или иной степени предпочтение второй и третьей. Таким образом, длительный советский период может быть рассмотрен как одна из фаз модернизации общества сверху, включая массовое применение насилия, а идея Государя воплощалась в единой партии и ее руководстве. Не случайно Ленин считал себя продолжателем дел Петра Первого. Однако, и это самое важное, советская модернизация уничтожила традиционную сельскую общину, не заменив ее движением к иной самобытной форме ведения современного рыночного сельского хозяйства, что позволило бы появиться среднему классу сельхозпроизводителей. Та модернизация способствовала развитию рабочего класса и интеллигенции, но без буржуазии мелкой, средней или крупной, без среднего класса, не зависящего от политической власти, без социологических основ гражданского общества.

Следуя этой логике, гражданское общество не образуется более или менее спонтанно из развития современных форм экономики, социального расслоения и из противоречивой и конфликтной политической и институционной сфер. Оно создается, выстраивается Государем, с помощью «шоковой терапии». Роль народа при этом нарочито подчеркивается, но это делается с одной лишь целью – крепче держать его в узде. В действительности, если бы не было бдительного вертикального контроля со стороны Государя и его аппарата, «огромная горизонтальность народа» (мы используем здесь удачную метафору одного из русских участников семинара) быстро утонула бы в недисциплинированности и бесхозяйственности, а местные руководители, превратившись во всевластных вельмож,  растащили бы Империум на феодальные владения. С вершины централизованной руководящей структуры должны исходить иерархические линии управления, по которым будут спускаться директивы для управления работой на местах. К той же вершине и по тем же линиям должны возвращаться отчеты о проделанной работе и ее результаты. Не случайно, что на русском языке абстрактное понятие “йtat” (франц.), “state” (англ.) передается с помощью конкретного термина «государство», внутренняя форма которого ясно указывает на связь с начальником (государем). Таким образом, данное понятие подсознательно рассматривается как эманация, проявление начальника, Государя  некий симбиоз Отца и Диктатора ((Mendras, 1999).

Таким образом, начиная с тридцатых годов вплоть до начала восьмидесятых, СССР представлял собой огромную многонациональную и многоэтническую территорию, объединенную и управляемую вездесущей властью с единым руководящим центром, направляющим директивы к периферии и централизующим информационные потоки, поступающие с периферии, при этом государственный аппарат и общественные организации исполняли роль транслятора решений, принимаемых партией. Однако в тени этой вертикали, порождающей больших, средних и маленьких начальников, плелись горизонтальные сети и связи, которые компенсировали жесткость и иерархическую обособленность системы, но одновременно подрывали ее устои. По мере того как центр ослаблялся, как Государь проявлял признаки дряхлости, а управление всей системой становилось слишком сложным, с умножением количества инстанций разработки и исполнения директив, появлялся особый  двойной феномен: паралич системы принятия решений и увеличение числа автономных зон во всех областях деятельности (политика, экономика, искусство, и даже средства массовой информации). В этих зонах причудливо перемешивались официальные и неофициальные элементы и также различные иерархические уровни. В этом контексте можно лучше понять замечание, сделанное Н.Черненко в 1982 году : «Не слишком ли мы демократичны и не приводит ли это к ослаблению дисциплины?» (Ferro 1999, p.114). Этот «избыток» демократии можно понимать следующим образом: система, уже не функционируя по принципу оппозиции доминирующие/доминируемые, вертикаль/горизонталь, но, сохраняя общую логику пирамиды, умножает количество промежуточных инстанций, помех, взаимозависимых связей, протекционизма и популизма, в том числе за счет иерархических изменений и путаницы. Эти сети и связи адаптировались, трансформировались и, в конечном счете, сохранились и после краха коммунизма. Этим и объясняется, что России, вопреки устоявшемуся мнению, живут не в хаосе : здесь работают люди, здесь функционируют государственные органы и службы, а безопасность в общественных местах обеспечена возможно, лучше, чем в странах Западной Европы или в Северной Америке. Однако все это происходит описанным Марией Мендрас способом: «Деньги и политическая конкуренция не реконструировали новую пирамиду власти, но выстроили новые ориентиры, вокруг которых складываются отношения зависимости и подчиненности. Более явно, чем когда-либо  функционируют механизмы популизма… Разрешение больших и мелких проблем населения… зависит от почти безраздельной власти местных чиновников и их сетей. Таким образом, россиян волнует в первую очередь не легитимность и честность представителей их административных государственных органов, а то, имеют ли последние возможности и средства разрешить полностью или частично их материальные проблемы, которые для многих из них являются вопросами выживания» (Mendras 1999, p.42).

Россияне, научившиеся жить в «стабильном неравновесии», больше всего боятся больших реформ, которые могут сделать их будущее абсолютно непредсказуемым. Это видимо и объясняет, почему они не разделяли западную любовь к Горбачеву, т.н. «горбиманию».  Как пишет Мария Мендрас, «когда живешь очень плохо, думаешь, что любое изменение лишь усугубит твое положение… Неопределенность и приспосабливаемость дают ощущение большего комфорта, чем жизнь по четким и ясным правилам с определенными задачами и обязанностями каждого… Кроме того, не будучи собственниками, россияне в своем большинстве не испытывали настоятельной потребности в праве как инструменте, гарантирующем их статус и защищающим их имущество» (Mendras 1999, p.43). В таком контексте великие принципы индивидуалистической и плюралистической демократии и гражданского общества, свободно выражающие стремления и права человека, его гармоничное развитие, эти великие принципы представляются в лучшем случае милой болтовней.

 3. Трудный путь современности и ностальгия по будущему

Можно ли в России говорить о современности? Если под современностью понимать развитие науки и техники, более или менее рациональную организацию экономики, индивидуализацию и ослабление общностных принадлежностей, религиозный плюрализм, терпимость или даже безразличное отношение к этой сфере, развитие средств массовой коммуникации и новых информационных технологий, то Россию, за частичным исключением глубинки, следует, несомненно, считать современной страной, причем современность эта формировалась в течение 70 лет коммунистического строя. Отстает ли Россия. И если да, то по отношению к чему? Этот вопрос неуместен, но, несмотря на это, не лишен смысла. Процессы исторического развития специфичны и частично автономны : каждая история идет своим путем. В этом смысле нет и не может быть ни отставаний, ни опережений. Однако всемирная динамика эволюции указывает на более или менее явное наличие необычных исторических процессов. В то же время эта динамика приводит к появлению культурных и геополитических сфер, выступающих в качестве моделей современного состояния мира. Тогда начинают распространяться идеи, идеологические категории, цель которых состоит не в научном описании явлений, а в моральных и мобилизующих предписаниях, дающихся через проекцию идеального государства. Эти идеи могут стать предметом тщательного анализа, но чаще всего они распространяются и принимаются внешне единогласно именно благодаря их семантической расплывчатости. В такой ситуации кто решится вновь ставить вопрос о гуманитарном развитии, о демократии, о создании гражданского общества ? Неожиданный крах коммунизма, поставивший под сомнение такие категории как социализм, коммунизм, революция, дал возможность считать, что демократия плюс рынок “made in West” могут быть установлены и «собраны» в России с помощью специалистов и инструкций по сборке и использованию. К этому комплекту можно было бы присовокупить для пущей коммерческой привлекательности права человека, аналитический учет, управление предприятием и … дело сделано. Эти западные наивности натолкнулись на противодействие истории, которая противится человеческим желаниям и прожектам, на социальные формы, созданные и установленные в ходе сложных исторических процессов. Лучше понять это сопротивление западной модернизации поможет ее рассмотрение, но не эмпирическое, а «идеалтипическое». Парадигмой здесь конечно послужит англосаксонская и североамериканская модель. С другой стороны, эта идеальная по Максу Веберу модель, хотя и не соответствует действительности, имеет как символическое, так и практическое значение. Западный модернизм может быть представлен как наступление эпохи либерального индивидуализма. В этом контексте идея гражданского общества будет означать, с одной стороны, автономию частной сферы жизни и личного выбора, не затрагивающего коллектив, а с другой стороны – то, что государство не будет посягать на эту сферу, не имея более над ней никакой власти. Государство служит гражданам и находится под их контролем: чередование большинство/оппозиция и разделение властей являются одними из важных средств, позволяющих избежать подобных посягательств. Предпочтение отдается договорным отношениям, а не общностным принадлежностям, даже если каждому гарантируется право свободно исповедовать религиозный культ по своему выбору при условии, что религиозная организация  соблюдает нормы терпимости и отказа от любого вмешательства в государственную сферу. Эта модернизация имеет и свои отрицательные стороны : «разочарование во всем остальном мире» оставляет индивида один на один с проблемами того или иного фундаментального жизненного выбора, который никем извне не может диктоваться. Договорные отношения, индивидуализм изолируют индивидов и вынуждают их рассматривать все происходящее как проблемы, требующие решения и решаемые с помощью соответствующих средств и благодаря эффективности организации. Между рынком и бюрократией (не говоря уже о крупных средствах массовой информации и коммуникации) индивид может проскользнуть, ведя себя, как «нелегальный пассажир», эгоист и даже приспособленец, ловкач и мошенник; в то же время требование достижения высоких результатов может таить в себе опасные микробы исключительности. В результате всего этого общество предстает раздробленным на автономные подсистемы, такие как право, экономика, религия, наука, образование, личная жизнь и т.д. (Luhmann). Такое общество более не имеет центра, не имеет вершины : оно потеряло всех внешних гарантов, потеряло верховного хозяина, хозяина всевидящего, который мог бы передать элите эту возможность всезнания. Оно потеряло чувство будущего во имя вечного настоящего, прозаического, а иногда и просто удручающего. Россия идет своим путем, она пытается модернизировать себя по-своему, испытывает свое особое разочарование всем остальным миром, создает свой мир, в котором право с трудом прокладывает себе дорогу. А может быть все-таки правы те, кто определяет социализм, как самый долгий переходный период от капитализма к капитализму?

Об авторе; Луис БАСЛЕ, Университет Пикардии им. Жюля Верна